Одно из составляющих определения «геноцид» звучит так: предумышленного создания жизненных условий, рассчитанных на полное или частичное физическое уничтожение групп людей.
Деревня Лопшеньга как раз попала под такое «сокращение» базовых для жизни вещей. Сначала местную школу ЧЕРЕЗ СУД обязали ознакомиться с изобретением XVI века — унитазом со сливом — и поставить их для детей, а теперь деревня с более чем двумя сотнями жителей оставили без единственной пекарни. Поставки остальной еды также под вопросом.
В сентябре 2026 года стало известно, что Лопшеньгскую основную школу обязали через суд устранить нарушения санитарных требований. Роспотребнадзор ещё в 2024 году установил, что в здании нет автономных систем холодного и горячего водоснабжения и водоотведения, отсутствуют туалеты для мальчиков и девочек, а в туалете для сотрудников нет унитазов. Не было и необходимой раковины перед туалетами.
Суд обязал школу устранить нарушения, причём крайний срок установлен до 31 декабря 2030 года. Сам Приморский районный суд отметил, что несоблюдение санитарного законодательства нарушает права обучающихся и создаёт угрозу распространения инфекционных заболеваний. Как администрация школы построит водопровод и канализацию за 4 года — вопрос интересный.
Получается почти сюрреалистическая картина. В XXI веке, спустя несколько столетий после появления первых конструкций смывного туалета, контролёры сначала обнаруживают в северной школе отсутствие нормального санитарного узла, а потом через суд объясняет, что детям он всё-таки нужен.
Но туалет — это только одна часть истории.
Одновременно Лопшеньга лишилась собственной пекарни. Последний хлеб здесь испекли 13 сентября. После этого единственный местный пекарь ушёл с работы. Пекарня проработала десятилетия, а единственная работница посвятила ей 32 года. По опубликованным материалам, женщина много лет просила привести помещение в порядок, однако капитального ремонта так и не дождалась. Среди проблем назывались холод в здании, замерзающая закваска и задержки поставок муки.
Теперь вместо собственного хлеба жителям предлагают привозной.
Однако, по словам местных, сейчас в деревню еду возят две компании, дела у которых не очень. Сейчас районная администрация прорабатывает варианты субсидий.
Пекарня же — это не только помещение, печь, мука и зарплата пекаря. Это один из элементов автономности населённого пункта. Пока в деревне пекут хлеб, она сама производит хотя бы часть необходимого для жизни. Когда производство закрывается, появляется зависимость от доставки. А доставка в удалённую северную деревню — это уже отдельный вопрос: транспорт, погода, состояние инфраструктуры, регулярность рейсов, стоимость и возможность хранения продукции.
Особенно тревожно это выглядит на фоне ситуации со школой.
«Российская Газета» в сентябре рассказывала о Лопшеньге как о деревне, которая постепенно теряет условия для жизни семей с детьми. В местной школе сейчас всего десять учеников, в детском саду — двое. Школу пока не закрыли, но педагоги уже говорят о постоянной неопределённости. Более того, детский сад перевели на половину рабочего дня.
И здесь появляется главный вопрос.
Что будет с деревней, если последовательно убрать из неё всё, ради чего человеку вообще имеет смысл там оставаться?
Сначала маленькому населённому пункту говорят: детей мало — значит, содержание школы обходится дорого. Потом сокращают часы детского сада. Затем возникает вопрос к санитарному состоянию школы. Потом закрывается пекарня, потому что её содержание экономически невыгодно. Затем хлеб начинают возить из города.
А дальше очень легко появляется следующая арифметика: жителей мало, значит, невыгодно держать магазин; пациентов мало, значит, сложно оправдать медицинскую инфраструктуру; пассажиров мало, значит, можно сократить транспорт; детей мало, значит, зачем сохранять школу.
Каждое отдельное решение можно объяснить экономикой, но людям до этой вашей экономики… Им хочется жить, а без базовой инфраструктуры жить тяжеловато.
Юридически происходящее в Лопшеньге геноцидом, конечно, не является. Юридически это «оптимизация».
В школе Лопшеньги сейчас учатся десять детей. Для федеральной статистики это ничтожное количество. Для самой Лопшеньги — это все дети, которые там живут.
И если ради экономии постепенно сделать так, чтобы этим десяти детям стало невозможно нормально учиться, а их родителям — невозможно нормально жить, то проблема уже не в том, что «деревня маленькая». Проблема в том, что система перестаёт видеть за маленькой цифрой людей.
Только возникает закономерный вопрос: людей стало мало — поэтому инфраструктуру убрали? Или людей стало мало именно потому, что инфраструктуру годами убирали?
Лопшеньга — это крепкая деревня по российским меркам. Больше 200 человек, школа и магазины — это живой населенный пункт, где люди есть и зимой, и летом. Там даже детей рожают. Для среднего села в стране такие критерии — роскошь. 513-летнюю историю деревни можно разрушить за считанные года, но после заселить эти земли уже не получится. Некому будет селиться.
