Иногда личность батюшки вызывает шок. Мы столкнулись с вопиющим случаем, когда бьёт ключом даже не хамство, а откровенное человеконенавистничество священника.

Молчать о таком — значило бы соглашаться с проповедью извращённой христовой веры, которой ежедневно внимают сотни архангелогородцев. Итак, разговор пойдёт об отце М., служащем в одном из храмов в центре Архангельска.

Автор строк ниже — верующий молодой человек, поэт, корреспондент ИА «Эхо СЕВЕРА» Алексей Черников. Стоит оговорить эти «ипостаси» сразу, чтобы читатель заведомо не впал в скепсис, приписав авторство кому-либо ещё.

***

Я буду писать от первого лица. Так честнее. Я не прикрываюсь авторитетом издания и не свожу какие-то личные счёты с человеком, о котором веду речь. Просто делюсь глубоким разочарованием и мнением.

Моё мнение таково: священнослужители, вызывающие отвращение к церкви и к вере своим поведением и убеждениями, не должны оставаться на своём посту. Кажется, с этим невозможно не согласиться, но при чём тут отец М. ? При всём.

С этим человеком я познакомился ещё осенью, когда начал регулярно посещать храм. После служб отец М. подходил ко мне и спрашивал, как мои дела, всё ли хорошо. Этому человеку я исповедовался, отношения между нами сложились доверительные. Батюшка даже водил меня на экскурсию по закрытым локациям храма, поил чаем с пирогами, много раз мы беседовали о самых разных вещах, будь то литература, этика или политика.

Надо сказать, что странности в его поведении я заметил сразу. Поначалу меня забавил максимализм в его отношении к искусству: батюшка настаивал, что вся мировая культура выстроена на Священном Писании.

Мои доводы о Древнем Египте или античности были проигнорированы. Про модерн, Малевича, Камю и прочих отец М. попросту не мог всерьёз рассуждать. И я бы вовсе не придавал никакого значения этому, если бы спустя время батюшка не начал гневаться на мои стихи. Именно гневаться, то есть впадать в смертный грех. Но об этом чуть позже.

Говоря про литературу, он неизбежно упоминал Толстого и Лермонтова в качестве примера тех, кто сейчас жарится в аду. Меня уже мало смущало невинное культурологическое невежество отца М., но я категорически не мог согласиться с его однозначным мнением насчёт ада. С чего бы вдруг он имеет право так говорить? Ведь это высшая нетерпимость и уверенность в личной правоте. Это позволение самому себе судить людей судом Божьим, то есть, во-первых, невероятная гордыня, а во-вторых — присвоение Бога, возведение кумира на месте того, кто звал себя Христос.

Отец М. вообще очень часто (а в последние 2 месяца особенно) заговаривал про недостоинство одних и достоинство других в вопросе наследования царствия Божьего. Постоянные разговоры после служб о том, кому сулит ад, а кому рай, начали меня сильно настораживать и отталкивать от отца М. . Это перетекало из сугубо эстетической плоскости в плоскость повсеместную, обильно персонифицированную. Но ведь я хожу в храм не для того, чтобы слушать полные заносчивости и чувства личного превосходства речи священника о том, кого и как следует зажарить. Дело священника — быть связующим между мной и Богом, но никак не принимать позу судьи, превращая с лёгкой руки Бога — в палача. Мало-помалу меня стала отвращать фигура батюшки.

Как-то раз я привёл с собой в храм двух друзей, и нас троих отец М. повёл в закрытую комнату во дворе храма. Мы 4 часа вели с ним беседу. Вернее — слушали его не очень связный монолог о событиях на Украине. Мы были просто шокированы нахрапистостью священника: он буквально пытал нас своей речью, душил, не давал вставить слова.

С проворностью маньяка батюшка принялся обвинять меня в том, что я бесноватый, что моя душа пролетит мимо рая. Глаза священника покраснели, горя совсем не здоровым блеском. На лбу выступил пот, крупное лицо дрожало, он долго и жарко заполнял воздух своим гневом, нетерпимостью к свободе ближнего, всяческими угрозами и квази-обличительной бравадой. Это не было простой беседой или даже проповедью, это было духовное изнасилование, которого мы не просили. Так в тот вечер я стал «предателем», «либеральной гнилью», «бесноватым»… Список невыносимых оскорблений можно продолжать долго.

Но на этом обличительный пафос отца М. не иссяк. Пытливый харизматик, он начал атаковать мои соцсети, присылая просто немыслимое количество видеороликов и прочего «патриотического» контента.

Апофеоза ситуация с батюшкой достигла 6 июня, в день рождения Пушкина. Я с другом зашёл в храм под закрытие, помолился, поставил свечки. Удивительной гармонией веяло от этого знаменательного для меня дня. Пока не появился отец М.

В этот раз он превзошёл всё мыслимое.

Священник с лукавой и недоброй улыбкой принялся спрашивать у меня: «Как поживает ваш блог?» — имея в виду мою группу «ВКонтакте» со стихами. После чего последовал ещё один вопрос: «А вы осудили Киркорова за пляски на кресте, написали что-нибудь? Как?! Не написали? Младенец Иисус нуждается в защите! Истину нужно защищать!»

Я пытался объяснить отцу М., что не связываю творчество с актуальной повесткой, что хорошие стихи, существуя сами по себе, приносят в мир больше гармонии и истины, чем очередное судилище. Иначе вместо искусства у нас будет сплошная агитация и пропаганда, да и Христу мы радости не принесём, если устроим тотальную инквизицию.

Священник, видимо, искал повод погневаться. Он повысил голос и начал растолковывать мне, что «либеральную гниль» нужно осекать всеми средствами. Все европейцы в его представлении — «либеральная гниль». А потом отец М. и вовсе заявил:

«Я не хочу, чтоб они вообще ходили! Минное поле нужно сделать для них!»

Я переспросил: «Вы хотите уничтожения всех европейцев?» Отец М., глядя на меня разъярёнными расширившимися зрачками, продолжал повышать голос, пока не дошёл до крика: «Минное поле для всех них! Я не хочу, чтоб мои дети видели их. Эти ненормальные… Если подойдёт ко мне с радужным флагом какой-нибудь ненормальный — я ему…»

«Мерзкая гниль, вон отсюда! Бездуховная чернуха!», — кричал священник. Он смотрел прямо на меня, и в какой-то момент я не смог понять, к кому он обращается — к абстрактному «любому европейцу» или ко мне?

Я пять раз задал вопрос, выступает ли отец М. за физическое уничтожение всех европейцев. Пять раз подряд я получил очень близкий к тому ответ: сначала про «минное поле», которым он собирается обставить территорию европейской части России и все завоёванные ей в будущем территории, потом батюшка начал говорить о том, что если европеец зайдёт на порог Свято-Никольского храма, то он его вышвырнет с крыльца (если европеец попытается зайти снова — батюшка говорит: «Дам ему по печени так, что он не разогнётся»).

Далее разговор, если можно назвать разговором акт такого унижения, шёл в русле «не служил — не мужик/в рай не попадёшь». Батюшка с садистским наслаждением говорил мне: «Ты ещё приползёшь ко мне за благословлением пойти в армию!» Я спрашиваю: «А вы почему сейчас не на войне? Почему меня туда хотите отправить, а себя нет?» Ответ: «Я на своём посту». Я: «И я тоже, я поэт, о культуре русской забочусь». Он: «Какой ты поэт, ты ересь».

Отец М. не упустил случая назвать бездуховной гадостью моё творчество по причине, понятной ему одному. Я возражал: «Поэзия — это уже продукт духа, неодухотворённая материя писать стихи не может». Это только подзадорило неутомимого спорщика, и он продолжил поливать бранью всё то, что я с Божьей помощью создаю. На этом моменте, спустя час скандала, инициированного священником, я не выдержал и ушёл из храма…

Если жить по справедливости, а не по благодати, то весь мир и вправду окажется слепым — по принципу «око за око». Христос же пришёл показать человечеству благодать. Потому Он и разрушил ад. Потому и допускает, что отец М. всё ещё не лишился дара речи за свои безбожные, гордые, грубые слова, регулярно произносимые прямо в доме Божьем. За призывы к смерти, за призывы к расправам, к дремучему изуверству. За безотчётное поклонение «Риму». За то, что он имеет смелость судить кого-либо, а не жалеть.